Logo



Hit Counter
Ralph Lauren Sportcoats


 
Free counters!



RedTram – новостная поисковая система

Личности
Мозаика еврейских судеб
Борис Фрезинский
В Петербурге ушел из жизни историк литературы Борис Фрезинский. В память о нем журнал «Лехаим» опубликовал фрагменты из его книги «Мозаика еврейских судеб. ХХ век», вышедшей в издательстве «Книжники»


Фото: RomanOtsup - собственная работа, CC BY-SA 4.0, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=97239847

Илья Ильф. Весна 1937-го

Эта смерть оказалась неожиданной для всех, даже для близких. Что воспоминания, когда об этом говорит газетная хроника. В первых числах апреля проходило общемосковское писательское собрание. Когда слово дали Евгению Петрову и он сказал: «Товарищи, речь, которую я хочу произнести, написана вместе с Ильфом», раздались аплодисменты и, конечно, смех — как же Петров может быть без Ильфа, смешно…
9 апреля «Известия» сообщили: «Вчера в Москву вернулся Михаил Кольцов». Газета, понятно, не написала, что главный представитель Сталина в Испании приехал для доклада Политбюро о военной и политической ситуации на Пиренеях, но зато подробно описала встречу Кольцова на Белорусском вокзале и перечислила встречавших. Первым был назван Ильф. Кто мог думать, читая этот номер «Известий», что в ночь на 9 апреля у писателя открылось сильное кровотечение…
Острая форма туберкулеза обнаружилась у Ильфа в январе 1936 года, когда он вместе с Петровым мотался на автомобиле по Соединенным Штатам. Евгений Петров вспоминал, как в Новом Орлеане после утомительно долгой прогулки по знаменитому кладбищу они вернулись в гостиницу и там Ильф, морщась, сказал ему: «Женя, я давно хотел поговорить с вами. Мне очень плохо. Уже дней десять, как у меня болит грудь. Болит непрерывно, днем и ночью. Я никуда не могу уйти от этой боли. А сегодня, когда мы гуляли по кладбищу, я кашлянул и увидел кровь…»

Фото: RomanOtsup - собственная работа, CC BY-SA 4.0, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=97239847

Вернувшись в Москву, Ильф лечился, следил за здоровьем, старался не переутомляться. В конце марта 1937 года рентгеновский снимок показал, что ничего угрожающего нет, и даже обсуждалась возможность поездки Ильфа и Петрова на Дальний Восток.
Валентин Катаев, брат Евгения Петрова, рассказал корреспонденту «Литературной газеты»: «Мы видели, что ему стало хуже, но никто не думал о смерти. Утром все мы вдруг заволновались. Почувствовали, что что-то надо сделать — отправить в санаторий, в Крым, за границу. И мы забегали, зазвонили по всем телефонам. А ему становилось все хуже. До последних минут он был в полном сознании. К вечеру ему стало совсем плохо. В девять часов был врач. Илья жаловался на сердце. Врач сказал: “Вот сейчас впрыснем лекарство, и вам станет легче”. После впрыскивания Ильф сказал: “Не легче, доктор”. Вскоре он стал дышать тяжело и редко. Женя спросил: “Доктор, что это? Агония?” Доктор ответил: “Нет, это смерть”».
Доктор Иссерсон рассказал корреспонденту «Известий»: «До последних дней И. А. Ильф чувствовал себя хорошо. Он продолжал работать, выходил на улицу, не ощущал никакой необходимости в постельном режиме. Процесс обострился внезапно, и 13 апреля в 10 часов 25 минут вечера писатель скончался при явлениях отека легких и паралича сердечной деятельности».
Странно, что все это произошло со спортивным, корректным, неизменно ироничным Ильфом, и так это не вяжется со страницами прозы писателя Ильфпетрова. Даже в «Записных книжках» Ильфа, напечатанных посмертно, этот сюжет угадывается всего в нескольких строчках о весне 1937 года: «Такой грозный ледяной весенний ветер, что холодно и страшно делается на душе. Ужасно, как мне не повезло».
Весной 1937-го Ильфу было всего тридцать девять…
Бабелю было сорок два. Пятнадцать папок его неопубликованной прозы погибло спустя три года вместе с автором. Широко издавать его начали полвека спустя…
Эрдману было тридцать шесть, более трех лет он уже находился в ссылке в Сибири, и, хотя дожил до семидесяти, ничего сравнимого с «Самоубийцей» не написал; так, все больше чепуху…
Булгакову было сорок пять, ему оставалось жить три года, и он успел написать пьесу о Сталине «Батум»; слава пришла к нему через четверть века после смерти…
Зощенко было сорок два, его ждали публичное поношение, изъятие книг, прижизненное забвение и посмертное восстановление в правах…
Олеше было тридцать восемь, литературная его жизнь фактически кончилась, оставались посмертные издания и глумливая книга Аркадия Белинкова о сдаче и гибели советского интеллигента…
Евгению Петрову было тридцать три. «Хорошо, если бы мы когда-нибудь погибли вместе, во время какой-нибудь авиационной или автомобильной катастрофы», — мечтал он вместе с Ильфом, и в 1942-м самолет, на котором он летел, врезался в сопку под Севастополем…
А Ильфу было тридцать девять… «Ужасно, как мне не повезло»…
Через месяц, в мае 1937-го, «Правда» напечатала статью «Троцкистская агентура в литературе» и пошло-поехало: Бруно Ясенский, Киршон, Афиногенов, Пильняк… Библиотечные полки советской литературы стремительно очищались от вражеских книг…
В 1937-м вышли «Одноэтажная Америка» и сборник рассказов «Тоня».
В 1938–1939 годах издали собрание сочинений Ильфа и Петрова — 4 тома.
В 1939 году вышли «Записные книжки» Ильфа.
Был только один, короткий, период (с 1949 по 1954 год), когда книги Ильфа и Петрова не издавались. От этой эпохи остался такой курьез — резкая критика писателя Ильфпетрова в Большой советской энциклопедии в томе на букву И (1952 год) и доброжелательный отзыв о нем же в томе на букву П (1955 год).
А потом Ильфа и Петрова печатали очень много, как деньги, и спрос на них, как на деньги, не уменьшался. Все послевоенное поколение воспитано на их книгах, тогдашние литщеголи знали эту прозу наизусть — целыми страницами…
Но даже и в нынешнюю, еще не получившую знакового клейма, эпоху, когда Остап Бендер запросто мог стать губернатором, депутатом или вице-премьером, когда издают только то, что купят наверняка, пухлые, академически комментированные тома с романами «12 стульев» и «Золотой теленок» легко нашли покупателя, запросто пережив советскую эпоху.
А 15 апреля 1937 года на панихиде по Ильфу Фадеев обещал неустанно работать и двигать вперед социалистическую литературу, а выступивший от «Правды» И. Лежнев заявил, что Ильф горячо любил трудящихся, служил коммунизму и был непартийным большевиком. Одному только Бабелю было трудно подыскивать слова, и он сказал, что Ильф завоевал всеобщее уважение в писательской и читательской среде. Про читательскую среду Бабель оказался прав всяко на шестьдесят лет вперед.

Семен Гудзенко. Нас не нужно жалеть…



Фото: http://gudzenko.ouc.ru/ http://book-hall.ru/event/819 http://slovo.ws/bio/rus/Gudzenko_Semen_Petrovich/ http://www.gpw-65.ru/index.php/semen-gudzenko-, https://ru.wikipedia.org/w/index.php?curid=1471363

Семен Гудзенко — киевлянин, в 1939 году он приехал в Москву и поступил в ИФЛИ — самый престижный тогда гуманитарный вуз страны. В предвоенные годы поколение будущих поэтов России формировалось в трех московских вузах — ИФЛИ, МГУ и Литературном. Поэзия по социальному положению ее авторов была студенческой, хотя студенты были разновозрастными (ИФЛИ тогда заканчивал Твардовский, и в экзаменационную программу входила его «Страна Муравия»).
Время для литературы, как и для страны в целом, стояло тяжкое — шок от мощного кровопускания, совершенного в годы террора, действовал долго, полуобстрелянной молодежи поиски слова давались легче, чем старшим, чья воля была парализована. Имена молодых поэтов, по существу еще не печатавшихся, уже шумели по Москве. Фон был резким и ярким, на нем Гудзенко в глаза не бросался, недаром в его послевоенных книгах нет довоенных стихов.
Смерть умеет выбирать на войне лучших — Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Николай Майоров погибли в начале Отечественной, но их юношеские стихи стали хрестоматийными, их справедливо включают в антологии русской поэзии, справедливо не только по отношению к горькой судьбе и таланту авторов, но и по отношению к качеству поэзии.
В свой последний приезд в Питер Юрий Левитанский вспоминал, как они с Гудзенко вместе вели бой, — вряд ли история войн знала второй такой случай: два поэта за одним пулеметом…
Гудзенко повезло — он был тяжело ранен, но не погиб.
В 1942-м он написал первые стихи, вписавшие его имя в русскую поэзию навсегда. В 1943-м их напечатало «Знамя». Значение этой публикации для поэзии того времени сравнимо лишь со значением, которое имела для прозы публикация «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова все в том же «Знамени». Люди, не забывавшие стихов в окопах, поняли, как можно и как нужно говорить о том, что они видят и чувствуют. Официальной литературе предписывалось учить новых Матросовых легкости подвига, а Гудзенко писал:
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв. И лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Конечно, Гудзенко повезло — он не погиб, он написал замечательные стихи, и эти стихи тут же напечатали.
Приехав после ранения в Москву, Гудзенко пришел к Илье Эренбургу, чье влияние — литературное и политическое, а вернее политическое и литературное, — было тогда беспрецедентным, и прочел ему свои стихи. «Молодой человек читал очень громко, как будто он не в маленьком номере гостиницы, а на переднем крае, где рвутся снаряды. Я повторял: „Еще… еще“» — так вспоминал эту встречу уже совсем старый Эренбург, а тогда, в 1942-м, он сделал все, что мог, — публикации стихов, литературный вечер в Москве, рецензии. Выступая на первом вечере Гудзенко в Москве, Эренбург определил самую суть его стихов: «Это поэзия изнутри войны. Это поэзия участника войны. Это поэзия не о войне, а с войны, с фронта». Стоит привести еще один фрагмент этой стенограммы, чтобы понять атмосферу 1943 года, немыслимую тремя годами раньше. Как известно, в 1936 году прошла первая, инспирированная лично Сталиным кампания борьбы с инакомыслием в культуре, провели ее под лозунгом «борьбы с формализмом»; жертв было много, и жертвы были золотой пробы — Шостакович, Мейерхольд, Тышлер… Итогов этой кампании никто не отменял. И тем не менее Эренбург без всякой фронды, спокойно и сознательно заявил, что в поэзии Гудзенко «есть то, что есть в музыке Шостаковича, то, что было в свое время названо смесью формализма с натурализмом, что является смесью барокко с реализмом». В 1936-м такая аттестация означала волчий билет, в 1943-м Гудзенко печатали лучшие журналы Москвы.
Слава не испортила поэта, она придала ему уверенности; его стихи 1944–1945 годов столь же хрестоматийны, как и написанные в 1942–1943-м. От имени своего поколения Гудзенко говорил со спокойной уверенностью человека, исполнившего свой долг:
Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты…
Гудзенко легко пережил свою славу военных лет; его товарищам по ИФЛИ пережить чужую славу было труднее. Давид Самойлов, тайно претендовавший на лидерство и начавший писать настоящие стихи лишь через 20 лет после начала войны, вспоминал, как увидел Гудзенко в Москве в 1944-м: «Семен был в полуштатском положении. И уже в полуславе, к которой относился с удовлетворенным добродушием. Он был красив, уверен в себе и откровенно доволен, что из последних в поколении становится первым».
В 1945-м Гудзенко написал стихи, в которых был аромат Киплинга:
Мы не от старости умрем, —
от старых ран умрем.
Так разливай по кружкам ром,
трофейный рыжий ром!
Он уже знал, что носит в себе смерть, — стихи оказались пророческими. Тяжелейшая военная контузия достала Гудзенко, последний год он провел в госпиталях, но и трудная операция не спасла его. Он умер в черном феврале 1953-го, когда до рассвета оставалось совсем немного… В конце 1953-го напечатали стихи Слуцкого, и началась другая эпоха…
«Нас не нужно жалеть», — как заклинание повторял Гудзенко, но и в сегодняшней России, где забыли, что значит жалеть живых, Гудзенко очень жаль. «Жаль до слез», — как написал отнюдь не слезливый Эренбург.

Источник: https://lechaim.ru/
Количество обращений к статье - 813
Вернуться на главную    Распечатать
Комментарии (8)
Гость | 29.12.2020 02:00
При всём уважении к памяти покойного автора, при всём уважении к памяти обоих замечательных литераторов хочется спросить: почему это «Мозаика еврейских судеб»? Ведь во всем тексте нет ни единого слова, доказывающего, связь Ильфа и Гудзенко с еврейством.
Гость Фома | 14.12.2020 20:54
— Мой пост 17:44 уже снабжён прокладкой 19:08, так что продолжу обсуждение статьи. Хотя я и написал в своём посте, что даже в голову не приходит усомниться в цитатах, но всё же – по некотором размышлении – усомнился: в цитатах Эренбурга.
— Б. Фрезинский привёл "фрагмент стенограммы", "на первом вечере Гудзенко в Москве" – вот этот: [в поэзии Гудзенко] «есть то, что есть в музыке Шостаковича, то, что было в свое время названо смесью формализма с натурализмом, что является смесью барокко с реализмом»
— Нахожу в интернете ссылку по данной теме: Новый Мир, номер 5, 2015. Журнал доступен в интернете, так что открываю его; нахожу единственную статью, в названии которой есть слово "Гудзенко" – и открываю.
— В статье много чего есть, в частности, интересующее нас вот это: "Стенограмма творческого вечера СемЁна Гудзенко в Клубе писателей, 21-го апреля 1943 г." Данная запись сопровождается сноской "РГАЛИ. Ф. 2207. Оп. 1. Ед. хр. 73.". До "Ед. хр. 73" нам не добраться – так что придётся верить ссылающимся на неё цитатам.
— И вот цитата из выступления Эренбурга (по стенограмме вечера): "Поэтика Гудзенко срастается с его существом… В ней есть своеобразный классицизм. В ней есть то, что есть в музыке Шостаковича". Как видите, цитата отличается от той, что приведена в данной статье. Предполагаю, что верна именно версия стенограммы, а не статьи – поскольку слишком уж неуместными выглядят в разгар войны упоминания как смеси "формализма с натурализмом", так и смеси "барокко с реализмом" (именно эта неуместность и привлекла моё внимание)…
Гость | 13.12.2020 19:08
Программисты тролля Фомы цитируют московских жлобов более позднего периода - я же описываю конец сороковых - начала 50-х. В эти годы конструкторы тролля не жили на свете или были детьми. А Хем и Ремарк - это гораздо позже, и они формировали не наше битое в войну и до войны поколение - а итээровский мещанский слой послевоенного рождения.
Провинция - была образованной и интеллигентной, а жлобскую Москву все называли "большой деревней". Провинция поставляла не только людей, но и элементы инфраструктуры, производства, науки и культуры Советской империи. Подлинная культура в Москве и в Питере творилась в андеграунде, к которому имела отношение интеллигенция, и никак не итээровский мещанский слой и служивый идеологический класс прихлебателей и приспособленцев.
Интеллигенция знала цену и спецслужбам, и их провокаторам, и сторонним пропагандонам, наглым и безграмотным, цель которых - была отчётливой - разрушение и производительных сил страны, и конкурентных достижений науки, культуры и производства - которые наше поколение строило - в силу того, что страна - это не убежище, не лагерь или кумирня - а дом, ментальные ценности и опыт предков. - Ю.К.
Гость Фома | 13.12.2020 17:44
— Редкая по профессионализму статья! Даже в голову не приходит усомниться в представленных в ней фактах, датах, цитатах и т. д. В частности, не стану проверять утверждение, что с 1949 по 1954 год книги Ильфа и Петрова не издавались. Но никакого запрета (по Ю.К.) на их книги не было – иначе автор о нём бы упомянул.
— Да я и сам читал – то ли "Стулья", то ли "Телёнка" – где-то в 53-м или 54-м. Поскольку это было в СВУ, то запрещённых книг там не могло быть в принципе. А книги "не из библиотеки" к нам попадали редко – разве что офицеры иногда приносили нам что-нибудь экзотическое, но достаточно "благонамеренное".
— А вот в том, что Ильф-Петров были "культурным брендом" поколения г-на Ю.К., я сомневаюсь – возможно, так было в простодушной провинции или же Ю.К. принадлежал к специфической части поколения. Во всяком случае, так вряд ли было в Москве: в 1958 я служил в роте московских ребят – и они мне представлялись весьма продвинутыми в неподцензурной литературе и в плане молодёжного "столичного культурного бренда".
— Например, они цитировали забавное стихотворение о драматурге Е. Шварце поэта Николая Олейникова, расстрелянного в 1937-м. Одну строфу из него помню до сих пор: "Ненавижу я Шварца проклятого, За которым страдает она! За него, за умом небогатого, Замуж хочет, как рыбка, она". Да и песенку про советский герб – с куплетом "Хочешь жни, А хочешь куй, Всё равно получишь…" я услышал именно от них.
# Забавно, что эту песенку я слушал вместе с замполитом: по узкому проходу между койками впереди шёл исполнитель (не подозревавший о слушателях), за ним – замполит, потом я…
— Так вот – среди москвичей цитирование Ильфа-Петрова считалось просто неприличным (предполагаю – по причине тогдашней "замыленности" этих авторов). Но охотно цитировались (и перечитывались) "Похождения бравого солдата Швейка". Да и "Ремарков-Хемингуэев" они читали – как и других писателей "потерянного поколения" (скажем, Олдингтона и Барбюса). По-видимому, сей феномен объясняется тем, что в ЭТОМ поколении откос от армии ещё не стал "культурным брендом"...
Гость | 12.12.2020 23:36
Вы б ещё Толстого с Достоевским к гуманистам причислили! Или Чернышевского с Аксёновым и Битлс с Окуджавами! Или Радищева с Мудищевым и Державиным. А про эпоху Возрождения почитайте у Алексея Федоровича Лосева: "Обратная сторона титанизма" ("ЭСТЕТИКА Возрождения").
Среди литераторов было лишь четыре значащих вершины: Сервантес, Свифт, Рабле и Гоголь. А прочая словесность - глубоко вторична. Я не говорю о поэзии, как ведущий в мире человек в области теории поэтического высказывания.
Советская эпоха, которую люди неразвитые рассматривают сквозь призму политики и политиканства - была одной из величайших в культурно-цивилизационном плане, когда возник развитой, вершинный русский язык и литература и особенно поэзия - не уровня смеси французского с нижегородским первого этажа "золотого века" или мещанского "серебряного века" с последующими итээрами - а вершины Мандельштама, Заболоцкого, Тарковского и более молодых - Роальда Мандельштама, Соколова, Красовицкого, Волохонского, Дрофенко, Аронзона и Бокштейна.
Эта вся система ценностей хорошо известна интеллигенции русского Израиля, в отличие от обывательской эмиграционной среды Постсовка, Америки и Европы. Там люди вашего поколения и культивируют слюнявую венеро-романтическую бодягу хемингуёвого и ахматово-цветаево-бродско-пастернаковского графоманского замеса.
Фашистоидный Запад обрушил коммунячью Азиопу, но попутно - совершенно угробил культуру в своих странах. Об этом пророчески писали и Селин, и Мерль. В смысле науки западное сообщество - глухой медвежий угол: ни в американских, ни в европейских ведущих изданиях опубликовать фундаментальную работу по естествознанию или в области гуманитарной - никому не удастся: это царство ремесленников и менеджеров.
На Западе вопят об Империи зла - а именно беженцы из неё создают наиболее значащие открытия и достижения в самых различных областях. Потому как зло разрушало, а потом из помойки возрождало величайшие вершины и реализовывало возрожденческую пассионарность древних народов, вырвавшихся из-под многовековой эпохи запустения.
Часть этого процесса переместилась на дремавший долгие тысячелетия Ближний Восток. Его опять попытаются разрушить - но в ландшафтно-экологическом плане - он наиболее устойчив и является прародиной Человека, в отличие от тундрово-ледниковых и пустынных ландшафтов Севера и Юга: ведь новый ледниковый интерстадиал, почему-то принимаемый за потепление, не за горами. - Ю.К.
Гость | 12.12.2020 22:21

Гость | 12.12.2020 19:10
Вас жаль,что мимо Вас прошла(даже не затронула) эпоха Возрождения человека: Образованного и Гуманного.
"Ремарки и Хемингуэи"- это те великие Писатели,которые после страшной войны, взрастили у несколько поколений
понятия Чести,Дружбы и любви к Человеку и Человечеству.
Гость | 12.12.2020 19:10
Я хорошо помню те послевоенные времена второй половины "сороковых роковых" и начала пятидесятых, когда были запрещены и Ильф с Петровым, и Есенин, да и на Маяковского поглядывали косо. В фаворе были Бубеннов, Белинков, вор Шолохов и ещё какие-то соцреалистические партийные чудилы. Во дворах звучали пленочные пластинки запрещённого Лещенко, но Ильф-Петров - это как раз культурный бренд нашего поколения. Это потом пойдут слюнявые романтики Ремарки-Хемингуэи и уж совсем чуждые нашему поколению, воспитанному на переводной американской гуманистической литературе и пиратско-ковбойском стёбе - барды, битлы и рокеры-покеры в смеси с диссидой и русопятами-деревенщиками.
Поколение наше - обескровленное войной - ушло не в химеры борьбы за светлое будущее, а в профессионализм и реконструкцию страны, её цивилизации и культуры. Мы были не коллективистами, а персоналистами, органично встроенными в позитивную систему реконструкции страны. А то, что страна и цивилизация были демонтированы - так на то и космические законы, не подвластные воле Человека. Наши наивные современники - младшие братья и дети - думали, что борьба и волеизъявление - это путь изменения мира, но этот романтизм не соответствовал реальности и приводил к самым печальным последствиям. Фрезинский описывает старшее поколение - людей, оказавшихся основой русской культуры и мужественно творивших её, зная о всех превратностях судьбы. Как и их отцы и старшие братья. Одним из них был Валентин Катаев, книга которого "Белеет парус одинокий", наряду с Гоголем, Лермонтовым, Сервантесом, Лафонтеном, Данте и иными классиками - были нашими ориентирами в годы войны. Спасибо за напоминание о людях, нас сформировавших. - Ю.К.
Piter | 12.12.2020 15:52
Как влить творчество и историю судьб еврейских Гениев
в жизнь Израилева народа?
-------------
ведь мы постигали жизнь и подвиги Греческих героев.

Добавьте Ваш комментарий *:

Ваше имя: 
Текст Вашего комментария:
Введите код проверки
от спама
 
Загрузить другую картинку





© 2005-2020, NewsWe.com
Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов запрещено,
при согласованном использовании материалов сайта необходима ссылка на NewsWe.com