Почти серьезно
 
ДЕТИ ШАБАТА
(отрывок из одноимённой юмористической повести)

Валентин ГРИНЕР,
Окленд, Новая Зеландия

…Все эти игрушки, Беник, все эти "дураки" и "козлы" для меня лично - уже недавнее прошлое, бездумно потерянное время, в которое я мог создать не одно выдающееся произведение современного искусства. Но, как поётся в знаменитой песне, что ушло - никогда не вернётся. Если бы я раньше знал, что могу нарабатывать художественные ценности такого масштаба и профиля, а не только торговать ими за Вторичный Ресурс, к моменту переезда на историческую родину в моём творческом портфеле могли красоваться десятки романов! И чтобы самый читабельный в мире народ спрашивал: "У вас есть какой-нибудь новенький бестсцыллер Соломона Пишермана?" Это, дорогой Брудер, звучит, как призыв к атаке - не на жизнь, а на явную смерть! Теперь, как ты понимаешь, мне некогда глянуть в голубое израильское небо, напоминающее по своей конструктивной особенности и художественному исполнению флаг Давида…
Каждый вечер приходит Лазарь Моисеевич и требует материал: давай, давай, давай! Мишугасов жмёт на меня, он буквально давит, как когда-то давил райком, требуя досрочного выполнения и перевыполнения плана производства Вторичных Ресурсов: пятилетку-в четыре года! Хотя её можно было выполнить за один год, даже за один месяц, если вспомнить, что большую часть первичного печатного ресурса надлежало сразу отправлять на вторичную переработку. Но тогда я имел много негров, на которых перебрасывал основную тяжесть райкомовского давления. А на кого я могу перекинуть теперь? На Цилю? Во-первых, художественное творчество - не её профиль. Во-вторых, она смертельно устаёт от метапельства троих близнецов (хотя должен сказать, что израильские близнецы - лучшие в мире). Вечером она приходит без рук, без ног и падает - куда придётся. Но что делать, надо как-то жить, пока мой миллионный гонорар в чужом кармане…

Сегодня я очень сильно отклонился от скамейки, на которой мечтал в этот жаркий день не поиграть в "дурака", а только посидеть в творческом одиночестве и прокрутить в голове некоторые процессы дальнейшего произведения романа. Но разве эти евреи, хотя и самые лучшие в мире (с их слов) могут оставить человека один на один со своими тайными мыслями и чувствами?
И вот ко мне уже подсел большой говорун из седьмого дома, Адом Редман, и начал плакаться про свои цуресы. Ты ж понимаешь, мне в голове чужие цуресы, когда я не знаю, куда бежать от своих. И сын у него не может найти работу по специальности (как будто кто-то из советских евреев имеет работу по специальности). И дочка потеряла проездной билет на автобус. И внука в школе обзывают "русской свиньёй", хотя он чистокровный еврей и свободно говорит на иврите. И жена круглосуточно проедает мозги: "Зачем мы уехали из Шепетовки?" Можно подумать, что это такая большая новость, про которую не знает весь мир. Почти у всех одно и то же. Так зачем одно и то же рассказывать с утра до вечера и засорять людям мозги? Рассказывай сам себе, если хочешь. Поэтому я интеллигентно заявил Адому: сегодня, как вчера и каждый день, такая сумасшедшая жара, что надо быстрее спрятаться в комнате и работать. Работать, работать и работать, как ещё совсем недавно учил нас вождь мирового пролетариата…
- Что, вы работаете? Вы устроились на работу и потому я вас редко вижу. А где вы работаете? Кто вас взял, если вы старше меня? - затараторил Редман, будто я отобрал у него булку с шоколадным маслом (по три шекеля за поллитровую банку).
- Дома, - сказал я. - Работаю на дому.
- Вы что-то шьёте? Вы надомник? Я слыхал, что в Израиле тоже бывают надомники. Или помогаете жене мыть посуду? Нужное дело, но за него никто не платит…
- Нет, - ответил я. И должен чистосердечно признаться, Беник, что ответил не без заслуженной гордости, с которой не встречался после отлёта с Куста:
- Я не портной и не сапожник. Я - писатель! А писатели всю жизнь работают на дому, за письменным столом.
Сосед так сильно удивился, что у него полезли на лоб глаза вместе с бровями, как у покойного Брежнева:
- Вы писатель?! А мне говорили по секрету, что писатель - тот странный человек с очень странной фамилией, который моет лестницу в нашем доме и в шести соседних домах. Его прозвали "Семилесечник".
- Таки да, Мишугасов тоже когда-то был ленинградский писатель…
- Так что, у вас здесь целый Союз писателей?! - обрадовался Редман.
- Не совсем целый, но кое-что имеется…
Адом на минуту задумался, потом спросил:
- А вы не можете принять меня в свою организацию? Я тоже очень много пишу. Последние тринадцать с половиной лет, после выхода на заслуженный отдых, я пишу историю своей жизни. У меня очень большая и красивая история жизни, можно вполне сказать, трагическая…
- И сколько вы уже настрочили, в общем и целом?
- Много. Тринадцать тетрадей.
- Школьных? По двенадцать листов?
- Нет. Общих. В арифметику. В мелкую клеточку. По девяносто шесть листов каждая…
- Послушайте, Адом, с точки зрения еврейской математики и Торы, тринадцать - не самое счастливое число. А вы всё время его упоминаете. Надо было остановиться на двенадцати или дописать четырнадцатую тетрадку, - сказал я немножко грубовато. - Вы, конечно, извините, но почему-то каждый еврей считает себя писателем. Причем, многие с головой ныряют в это неблагодарное занятие, когда выходят, как вы говорите, на заслуженный отдых. А в Израиле все пожилые олимы не работают и потому писателей здесь больше, чем нерезаных собак. Хочу по-соседски, но со всей строгостью разочаровать вас. Просто уметь писать на русском языке, или даже на иврите, ещё совсем не значит (даже не значит совсем) быть художественным изобразителем жизни, проистекающих в ней эмпирических и патологических процессов современной действительности. Теперь нет малограмотных, все умеют изливать события на бумаге, которая, как правильно отметил один еврейский философ-материалист, всё стерпит. И потом - тринадцать тетрадей по девяносто шесть листов в мелкую арифметику. Это же материал для отдельного тома "Войны и мира". Или даже для двухтомника. Вы когда-нибудь видели толщину романа, как зеркало русской революции, обозначенной великим писателем?
- Видел.
- Издалека или на глаз?
- Почему вы так думаете?
- Это написано на вашем невинном лице.
- Но, дорогой Соломон, я ни на что не претендую. Я только на сто процентов знаю, что рукописи не горят, если их сознательно не бросить в печку, как это сделал наш выдающийся земляк из Нежина - Николай Васильевич Гоголь. Но это произошло в трагический момент, когда его хотели, как диссидента, отправить в психушку. Несчастье в том, уважаемый Соломон, что после Николая Островского в Шепетовке не осталось ни одного выдающегося писателя, который мог бы посмотреть мою рукопись и сказать: сгорит она или не сгорит. Не в прямом огне, а в фигуральном. Я давно собираюсь поехать в Тель-Авив, чтобы найти там знающего человека. И до сих пор не ехал по двум причинам: во-первых, на дорогу в оба конца надо потратить не меньше сорока шекелей. Может, даже больше. Это без учёта внутригородского автобуса, который здесь и там тоже задарма не возит даже ветеранов Отечественной войны и героев социалистического труда. Во-вторых, все великие израильские писатели говорят и пишут только на иврите. Значит, они меня не поймут. А недавно я узнал по радио, что в Израиле уже накопилось больше сотни советских писателей, и они не только сами бесплатно пишут в разные русские газеты, но и дают консультации. Тоже бесплатно. Можно себе представить бесплатную консультацию! Без денег в Советском Союзе можно было только по шее получить в пивной. А откуда, скажите, прибыли эти бесплатные консультанты? Теперь я думаю: а надо ли ехать за сто двадцать шесть километров и тратиться на дорогу, если в соседнем доме уже образован целый творческий союз во главе с вами и товарищем Мишугасовым, который в свободное от писательства время глубоко вникает в познавание израильской действительности при посредстве мытья лестниц в семи высотных домах? Прошу вас, Соломон, прочитайте лично мой многолетний труд. Если вам понравится какая-то часть моей жизни или вся жизнь, возьмите её в своё произведение. Но с одним условием: пусть там обязательно будет моя фамилия. Еще лучше, если будет две. Я имею две фамилии: Редман и Краснопольский. Почему это так, вы узнаете из моего произведения…

Сказать тебе, Беник, честно и откровенно, так я не очень верю этим еврейским грейфоманам. Сегодня ему ничего не надо, кроме любыми путями протиснуться в чужой труд. Но когда он увидит свою фамилию на обложке (этот хочет сразу две фамилии, тоже мне Лебедев-Кумач!), то немедленно возникнет вопрос гонорара со всеми вытекающими последствиями и, возможно, с израильским судом, где на адвокатов надо потратить столько, что не хватит миллионного гонорара. И всё же я сказал Редману:
- Хорошо, принесите свою писанину. Я просмотрю и скажу - сгорит она или, таки да, не сгорит. Для печати это или для Вторичного Ресурса. Должен предупредить, что это будет не завтра, даже не послезавтра. Я занят по горло работой над потрясающим романом о жизни большой алии на исторической родине. Вы думаете, почему Соломон не идёт перекинуться в "дурака" или забить "козла"? Что, Соломону не хочется посидеть в кругу друзей и поговорить за новую жизнь? Ничего подобного! Дело в том, что читатель с нетерпением ждёт мой бестсцыллер. Мне уже три раза звонили из московского издательства "Хариус", и пять раз - прямо из Иерусалима. Новый министр культуры тоже от меня не в стороне: он ждёт. Между прочим, вы знаете, что такое хариус? Я так и знал, что не знаете. Откуда можно иметь теоретические знания интеллектуальной собственности, если всю жизнь проваландаться в заштатной Шепетовке?!
Редману-Краснопольскому сделалось стыдно за свой неширокий кругозор, и он попытался выкрутиться.
- Кажется, это какая-то рыба, - сказал шепетовец без большой уверенности в наличии своей эрудиции.
- Какая-то?! Это лучшая в мире рыба! Когда я сидел на Кусте Вторичных Ресурсов, мне её привозили в копчёном виде откуда-то из Дальней Сибири. Можно представить, если бы этот хариус был свежим, только что с Бессарабки, и моя Циля сделала из него гефилте фиш! В вашей Шепетовке такая рыба не водится. Как не водятся хорошие писатели после ухода из жизни Николая Островского. Мне пару раз привозили его целыми тоннами на Вторичный Ресурс. Вы жили там близко, так скажите: он еврей? Почему я спрашиваю? У нас на Подоле был знаменитый на весь Киев парикмахер Шлёма Островский. К нему ехали занимать очередь на "бокс" из всех необъятных концов города на Днепре. Никто не мог сделать такой "бокс", как Шлёма. А какой он делал "полубокс"! Ножницы звенели у него в руках, как пчёлы…
Так вот, Шлёма Островский был такой типичный маланец, что только слепой мог этого не заметить. Уши у него торчали, как два репродуктора, а нижняя губа свисала почти до пояса. Когда он заходил спереди, тяжело пыхтел прямо в лицо клиенту перегаром чеснока от вчерашнего обеда, говорил "не дыхай!" - и резал косую чёлку с непостижимой математической амплитудой котангенса, чтобы человек до конца жизни остался только его клиентом, - это была процедура, достойная кисти Левитана. И даже ехать на кладбище тоже приглашали Шлёму. Правда, за двойную цену в нерабочее время. Если этот еврейский Пифагор (между прочим, древний Пифагор тоже был ярким представителем нашего профиля, как Ностардамус, как Гейне и даже, вы не поверите, как Фидель Кастр Рус и другие гении ранней эпохи еврейского Возрождения)…
Если оказывалось, что Шлёма очень сильно занят, так родственники соглашались подождать пару дней с последней дорогой, только чтобы выполнить последнюю прихоть покойника. Даже, рассказывали знающие люди, иногда под подушкой или на груди мертвеца находили завещание: "Только Шлёма!". Ничего удивительного: сделать покойнику хороший "бокс" или "полубокс" намного труднее, чем живому клиенту. И сказать вам, чтобы это было очень приятное занятие - так нет, хотя я лично ни разу не пробовал…
- Вы знаете, Соломон, только что у меня мелькнула гениальная мысль. Один раз я видел жену Островского. Она приезжала в Шепетовку давать концерты, рассказывать про мужа на месте происшествия. Так я теперь вспоминаю, что у нее было вполне еврейское лицо. И звали эту маленькую худую женщину не то Роза, не то Рая, не то Рита. Одним слово, на "рэ". Но почему его звали Николай? Вы когда-нибудь слышали, чтобы нашего человека звали русским именем, как царя Николая Второго?
- Еще как слышал! Некоторые это делали для продвижения по служебной карьере. Вы узнаете кое-что на эту тему, когда познакомитесь с произведением моего романа не со слов всяких абонементов от культуры, а пробежите своими глазами.
- Должен сказать вам по секрету, что насчёт писательства Островского существует какая-то загадка советской власти. Когда я был в школе пионервожатым, мы шесть раз прочитали выдающийся роман века и составили карту строительства узкоколейки от Боярки и дальше - в сторону Киева. Мы искали целую неделю место комсомольского подвига корчагинцев и, представьте, ничего не нашли. Исчезли не только шпалы, которые с течением неумолимого бега времени могли просто сгнить. На месте великой стройки не оказалось даже рельсов, хотя из истории Пионерии известно, что в то героическое время дети ещё не собирали металлолом. К тому же, я не представляю, какой нужен пионерский муравейник, чтобы донести одну рельсу, пусть даже узкоколейную, до ближайшего пункта приёма вторичных ресурсов. И откуда и куда нести, если ничего не найдено на всей комсомольской трассе - от Боярки до Киева?

Назавтра Краснопольский-Редман высматривал меня целый день. Он приходил, уходил, снова возвращался. Я это хорошо видел через окно и давал выдержку. Под вечер, когда немного утихла жара, я вышел, взял у него портфель с общими тетрадями в арифметику; от них уже воняло не только плесенью, но и клопами.
На правах строгого рецензента я спросил:
- Слушайте, господин писатель, у вас в Шепетовке был дом?
- Конечно! И очень хороший! Вы смотрели кинофильм "Дом с мезонином"? Так у нас тоже был с мезонином, но ещё лучше! В самом центре - на Крещатике! Вы знаете, что в Шепетовке, как в Киеве, главная улица Крещатик. И ещё одна не менее главная - Карла Маркса?
- Тем более, что дом в центре шепетовского Крещатика вы продали. Значит, какие-то деньги у вас были. Правда, это оказались натуральные злыдни. Но, как сказал один выдающийся еврейский поэт, лучше меньше, зато "зеленью"…
- Конечно. Отдал шикарный дом с мезонином, можно сказать, задарма.
- Но на новый портфель из натуральной кожи вы могли наскрести? Или вам хочется быть похожим на Жванецкого? Учтите: Жванецкий врёт, что его знаменитый портфель куплен в первом классе. Кто проверял? И хотя я пока не знаком с вашим сочинением, могу заранее сказать, что вы не Жванецкий. И никогда им не будете. Если бы даже родились в Одессе. Жванецкий один, а вас, грейфоманов, очень много. Почти половина Израиля. И где набраться столько читателей, хотя еврейские читатели - лучшие в мире.
- Спасибо, Соломон Аронович. Огромное спасибо! Я надеюсь, что мы станем друзьями.
- Откуда вы знаете мое имя и отчество?
- Господи, кто же вас не знает? Вы известная личность на всём Адаре, и далеко за его пределами.
- Спасибо за "леща". Но гефилте фиш из него не получится. И прочитать ваши сочинения очень скоро я не обещаю.
- Когда сможете, Соломон Аронович. Я никуда не тороплюсь. С приездом на историческую родину некуда стало торопиться. А на кладбище успеем. У еврейского Бога - своя разнарядка и строгая очередь. Дай нам Всевышний - до ста двадцати!..

Я взял портфель и гордо пошёл домой. А Редман- Краснопольский остался стоять на тротуаре, как бедный родственник. Через полчаса я выглянул в окно сквозь занавеску: он всё ещё стоял, как вкопанный, и жалобно смотрел в сторону моего окна, наверняка истекая потом.
Священный еврейский пот - лучший пот в мире! Боже мой, какой неисчерпаемый резерв миллиардного бизнеса пропадает на этом игровом поле Израиля! Какой там французский Шанель может сравниться с этим благовонием, если собрать его должным образом и переработать в ароматическое вещество небывалого свойства и запаха?! Эту дилемму с аксиомой в полной мере способен решить только человек, просидевший 35 лет на Кусте Вторичных Ресурсов города Киева и ближних окрестностей с отдалёнными перспективами роста по всем направлениям бизнес-класса…

Вернуться на главную страницу


Марьян БЕЛЕНЬКИЙ, Иерусалим

Сталин в Израиле

Сталин расстегнул верхнюю пуговицу френча Levi's, разломил сигарету Winston и стал набивать трубку. Его шаги в сшитых по спецзаказу кроссовках "Адидас" из кожи ламы были неслышными.
- Заседание правительства объявляю открытым. Кто хочет высказаться?
Все молчали.
- Ну, тогда я начну. Товарищ Герцль оставил нам великую идею. Товарищ Бен-Гурион оставил нам крепкое государство. Народ доверил нам нашу доблестную армию. А вы, с
вашей передовой техникой, это государство просрали. Глупо и подло. Народ требует разобраться - кто виноват, и решить что делать? Что происходит в Газе? Кто распорядился доставлять им гуманитарную помощь?
Все молчали.
- Гражданин Ольмерт, как называется поставка продовольствия врагу во время войны? Молчите? Я вам скажу. Предательство. После всех ваших преступлений, измены делу сионизма, еврейскому народу, вам не остается ничего, кроме как застрелиться. Если у вас хватит на это смелости. А если нет...
К Ольмерту подошли двое солдат, вывели его в коридор. Раздалось несколько выстрелов.
- Продолжим заседание. А где наш замечательный Президент?
- Товарищ Перес находится с визитом в США, товарищ Сталин.
- Арестуйте его, как только он вернется. Только не расстреливайте, я хочу с ним поговорить. Мне просто интересно, до какой степени человек может ненавидеть собственный народ и собственную страну. Стыд и позор депутатам Кнессета. Организатора мирного процесса, принесшего гибель тысячам неповинных людей, избрали президентом. Народ требует разобраться. Всех 120 депутатов Кнессета расстрелять. Думаю, народ нас правильно поймет.
Здесь есть депутаты?
В зале заседаний повисло тяжелое молчание... К депутатам подошли солдаты, вывели их в коридор.
- Что с нашими пленными солдатами? - продолжал Сталин, - где Гилад Шалит? Почему он до сих пор не освобожден? Молчите? Войти в Газу, арестовать всех руководителей всех террористических группировок. Раздеть догола, - именно полностью догола, подвесить вверх ногами, дать каждому мобильник. Фотографии опубликовать во всех газетах. Расстреливать по 10 человек в час, на виду у остальных. Через сколько минут наш пленный будет дома?
- Поставку продовольствия в Газу прекратить, - диктовал Сталин, - отключить немедленно газ, воду, электричество. Разве мы должны заботиться об этой своре бешеных псов, которые хотят нас уничтожить? Чем им будет хуже, тем лучше. Пусть эмигрируют куда угодно. Пусть расстреливают и взрывают друг друга, с оставшимися мы разберемся.
- А как же гуманизм, товарищ Сталин? Арабские дети - Америка не поймет…
- Америка? Представьте себе демонстрацию в Нью-Йорке в 1945 году в защиту немецких детей, гибнущих под американскими бомбами. Где бы были эти демонстранты? Разве Америка уже вернула Мексике Техас и Калифорнию, захваченные в 19-м веке? Разве Америка принесла публичные извинения индейцам, на которых американские пионеры охотились как на бешеных собак? Как ваша фамилия, товарищ гуманист? Товарищ Поскребышев - подготовьте декрет. Евреи, которые любят арабов больше, чем собственных детей, будут переселены к объекту своей любви, в Газу. Дайте-ка мне списки ответственных сотрудников министерств.
Сталину принесли списки, он стал задумчиво проставлять птички против фамилий, потом в сердцах бросил красный карандаш на стол:
- Расстрелять всех, так оно будет надежней.
Заседание продолжалось.

http://belenky.livejournal.com/

Вернуться на главную страницу